gennadydobr (gennadydobr) wrote,
gennadydobr
gennadydobr


В Советском Союзе, в Коми АССР, в городе Печора – Первое мая. На планете Земля – 1977 год от рождества Христова. Я лежу на каталке в местной больнице и жду хирурга.
Он, как рассказала мне симпатичная сестричка, честно отработал вчерашний день и ночное дежурство, выпил с медперсоналом за солидарность трудящихся во всем мире и уже собирался идти домой отсыпаться, когда ему привезли стонущего меня. Сейчас он глотает воду с нашатырем, промывает желудок, умывается, пьет растворимый кофе и всячески приводит себя в рабочее состояние. Замены ему нет, а анестезиолога вообще не могут найти никакого. Но ничего, мы же советские люди! Такие операции делают и под местным наркозом.  Сквозь боль вспоминаю статью про советского врача-полярника, самостоятельно вырезавшего себе аппендикс на Южном полюсе. Попутно размышляю, как я докатился до жизни такой, и вообще что я здесь делаю, в этом месте и в это время.
Мне девятнадцать лет, и я уже целый месяц работаю техником-геодезистом на сторительстве Печорской ГРЭС. Работаю - это громко сказано, меня больше занимают друзья-пьяницы и девочки-подружки. Холостяцкий режим и бессистемная закуска и привели меня этим солнечным майским утром на больничную койку. Сестры говорят, что река вскрылась сегодня ночью, а я мечтаю, чтобы и меня побыстрей вскрыли.
Приехал в Печору я первого апреля. За два дня до того я садился в поезд в Днепродзержинске, с рюкзаком в одной руке и новенькой синтетической курткой на поролоне – на сгибе другой. На плече, как и положено, висела двенадцатирублевая гитара в чехле, а в кармане лежал новенький красный диплом и направление на работу в Печору.
На распределительной комиссии на меня смотрели, как на идиота, каким я и был, конечно. Выбрать Коми АССР, имея возможность поехать в Питер или Москву – такое не укладывалось в головах преподавателей. Но спорить со мной никто не стал, и в Москву поехал кто-то другой с моего потока. Надеюсь, ему пригодился мой подарок.
В том году весна на Украине была ранняя. На Восьмое марта подснежников уже не было, и приходилось, помню, втридорога покупать первые тюльпаны. На вокзале стояла почти летняя жара, и куртка казалась мне ненужной уступкой материнским чувствам.
Продвижение поезда на север было похоже на путешествие в машине времени обратно в зиму. Листва становилась все моложе, а поля все чернее. Начиная с Вологды за окнами уже лежал снег. Я задумался.
Выйдя на перрон в Печоре ранним ясным утром, я вдохнул чистый морозный воздух. На большом электрическом термометре горели цифры минус тридцать один. Подошвы туфель стали прозрачными, и сквозь них потек холод. Куртка тоже стала прозрачной. Я пошел к зданию вокзала, придерживая себя, чтобы не сорваться на несолидный бег.
Встречавший меня мастер участка был человек бывалый. Он привез запасную доху и укутал меня в нее, как только увидел. Потом отвел в привокзальную круглосуточную столовую, сытно накормил, и только после этого посадил в служебный Уазик, стоявший  со включенной на полную мощность печкой все это время. Мы поехали в общежитие.
Город был тих и странен. Двухэтажные деревянные дома перемежались хрущевскими пятиэтажками. В полном безветрии поднимались вертикально белые дымы, дорога была расчищена до асфальта, а снег вокруг лежал сильно выше человеческого роста. По приезде в итээровскую гостиницу – одноэтажный деревянный барак, я получил койку с постельным бельем, тумбочку и инструктаж, "как срать стоя". Показавшуюся мне сперва шуточной фразу следовало понимать буквально. Скворечник уборной торчал посреди двора, и за долгую зиму был загажен до последней стадии. Посреди дощатого домика посреди пола торчал сталагмит из дерьма, и добавить к нему содержимое толстого кишечника возможно было только стоя. Не чувствующие в себе таких акробатических способностей сооружали себе индивидуальные туалетные ниши в снегу, окружающем расчищенные дорожки. Изготавливали их собственным телом. Страждущий поднимал воротник кожуха, разгонялся и, разворачиваясь в прыжке, ударялся спиной в снежный сугроб. Потом ворочался там с боку на бок, сминая снег в неглубокую пещерку, вскакивал, спуская штаны, и справлял нужду максимально быстро. Во первых, неудобно, если увидят, а во вторых – боялись собак.
Печорские собаки - это тема для отдельного рассказа. Как и печорские свиньи. Но собаки – в первую очередь. Моя первая встреча с ними приключилась в первый же день в городе. Я шел по дорожке шириной примерно сантиметров восемьдесят – ширина стандартной внутренней двери. По обеим сторонам – снежные стены высотой метра два с половиной, рукой не дотянуться. А навстречу мне бежит волк. Крупный, плечистый, в серой зимней шерсти. И взгляд – равнодушный, оценивающий – чего ждать от этого, незнакомого? Я инстинктивно поступил единственно правильным образом – отступил к стенке и пропустил зверя. Он пробежал мимо, не замедлив бега. А за ним промчались еще несколько четвероногих – разномастных, но уже явно собачьей внешности. Все, как на подбор, здоровые и угрюмые. Потом я узнал причину их мизантропии. Из них, как оказалось, делали унты – теплые сапоги из собачьей шерсти. А самих их еще и съедали. Местные жители из зажиточных откармливали собак на мех и мясо, отгораживая им забором узкий коридор возле стены дома, длиной метра два и шириной с пол метра. С одной стороны ставили миски для воды и корма. В другом углу животное гадило. Со временем, растолстев, такая собака уже не могла повернуться и только пятилась назад справить нужду или тяжело переваливаясь шла вперед, как трамвай по рельсам, чтобы поесть. Крыши не прикрывали такие загоны, и снег милосердно прикрывал до весны замерзшее дерьмо и лужи мочи. Проводя зиму на морозе, пес приобретал пышную шубу. По весне с собаки спускали шкуру, продавая скорнякам или выделывая самостоятельно, а мясо съедали или тоже продавали. В отличие от домашних собак таким не давали имен, и вообще старались поменьше с ними общаться. Таким промыслом занимались бывшие зеки, свободные от всяческих моральных предрассудков.
Вообще город Печора примерно наполовину состоял из зека. В основном – окончивших свои срока, но было много и условно-досрочно освобожденных, отбывающих свой срок в относительной свободе. Да простят меня жители Печоры, печоряне и печорянки, статистики я не видел, говорю, основываясь только на личных впечатлениях, встречах, разговорах. Мне, впрочем, уголовное прошлое окружающих не мешало, им, думаю, тоже.

Чему мог научить их я, девятнадцатилетний вьюнош со взором горящим – не знаю, не помню. Может быть, какой-то книжной грамотности, стихи там всякие, песенки под гитару – Высоцкий, Окуджава. А они меня учили своим умениям: варить и пить чифир, просто пить все, что содержит алкоголь, видеть врагов в любых представителях власти и понимать историю страны не по учебникам, а по убитым и умученным родным и близким. Там я узнал историю Гулага, еще до того, как прочитал ее у Солженицына. Много чего я там слышал – и про штрафбаты, которыми выстлали путь к Победе, и про заградотряды, куда ссылали проштрафившихся вохровцев и особистов. Про голодомор на Украине и раскулачивание по всей России. Про беглецов из колхозов и про лагеря жен изменников родины. Могу сказать, что обмен был равноценным – я сменил Московский университет геодезии и картогафии (у меня было туда направление на поступление) на народный университет миллионов. Шок был сильным. Книжному ребенку, выросшему в семье коммуниста-учителя, было чему учиться. Все книжные ужасы меркли перед сотнями рассказываемых историй. История моей социалистической родины, отраженная в судьбах арестованных, ссыльных, замученных, в их семьях, детях, родственниках оказалась мало похожей на официальную.
Вторым потрясением для меня стало пьянствою, повальное, тотальное. Пили все и всегда. По пьяни работали и отдыхали, не протрезвляясь, совершали сделки, покупки. Женились, изменяли, разводились – не трезвея. Зачинали детей, ходили с пузом, рожали, кормили грудью, и все это в пьяном угаре. Кто-то вел себя агрессивно, кто-то тихо, и это была единственная разница, а пьяны были все и всегда. Да, в самом городе все держалось в рамках приличий – автобусы ходили по маршрутам, дети - в школы и в садики, работали магазины и госучреждения. Но это была только видимость. Внутри все прогнило и испортилось.
Пили все, начиная с бомжей, живущих на трубах теплоцентрали и заканчивая милиционерами, гоняющими этих бомжей. Привычка и желание пить владела населением с юности - лет с десяти, и до глубокой старости, иногда даже до пятидесяти лет. Хотя до таких мафусаиловых лет доживали немногие. Обмораживались, замерзали, получали пером в живот в пьяной драке, поленом по голове или розочкой по горлу. Да и цирроз печени нельзя сбрасывать со счетов. Пили ведь все, что можно и нельзя было пить. На меня косились – у, хохол, вы хитрые, самогонку варите! На мой наивный вопрос, отчего же местные ее не гонят, получал исчерпывающий ответ – а у нас брага не выстаивается до готовности, мы ее так выпиваем, как только она забродит!
Я попробовал однажды упиться брагой. Утреннее отравление, фактически – умирание, навсегда отучило меня от подобных попыток. Что русскому здорово, то немцу смерть. Пришлось вернуться к питью более качественных напитков, водки, вина или самогона. Это было дороже, но безопасней.
Мой рабочий день начинался хмуро. Я просыпался от звонка механического будильника Ереванского часового завода, вставал с раскладушки – кроватей не хватало, умывался и полз на работу, в стойуправление. Пришедшие раньше меня мастера и инженеры уже успевали организовать чифирь и первую бутылку спиртного. Ее выпивали торжественно, прислушиваясь к ощущениям – Хорошо пошла, мягко, - например. И только поправившись, поправив здоровье, приступали к планированию рабочего дня. Мне, как геодезисту, работы по специальности в снегу было немного, поэтому меня совали ,как затычку, во все работы, которые старшим товарищам делать было неохота. После поправки здоровья желания работать у них не прибавлялось, поэтому занятия мои были разнообразны и часто неожиданны. Чаще всего это были различные инженерные расчеты, обсчеты земляных работ, процентовки, схемы будущих разметок. На крайний случай всегда были закрытия полигонов триангуляции. Считались они вручную, с помощью арифмометра Феликс. Единственный калькулятор Искра с красивыми красными светодиодами стоял в кабинете начальника, и пользовался я им только по вечерам, когда коллеги расходились по личным делам, а мне надоедало крутить ручку арифмометра. Впрочем, такое случалось не часто. Довольно быстро я обзавелся своего возраста приятелями и подругами, и вечера мои наполнились весельем. Деньги кончились навсегда.
Вечеринки проходили по одному сценарию. Начинались они с распития принесенного с собой, под музыку из радиолы или магнитофона. Веселье нарастало, как волна, достигая пика часам у десяти. Тут наступало время тяжелого выбора – искать уединения с очередной красоткой или искать возможностей выпить еще, в стремлении продлить градус веселья. При любом варианте вечер заканчивался полубессознательной поездкой в служебном Уазике в общежитие и раскладушкой, потому что утром нужно было вставать и ползти в управление, начинать чифиром и водкой новый рабочий день.
Оним из результатов такой диеты стал острый аппендицит. Питаться правильно и регулярно было лень и не комильфо. Холостяку считалось приличным только закусывать, в лучшем случае килькой или бычками в томате, а то и просто куском хлеба с маргарином и солью. Пили тоже всякую дрянь, исходя не из ее качества, а единственное – доступности и дешевизны. Так, например, плодово-ягодное крепленое вино считалось вполне приличным, а якобы вермут или портвейн российский винзаводов вообще изысканными напитками.
Не могу сказать, что мне так уж хотелось длить такую жизнь. Сквозь ежедневное веселье все сильнее проявлялся, как переводная картинка, недалекий финал. Кончались деньги, здоровье и невеликий авторитет на работе, заработанный умением считать и чертить. Очарование новизны угасало, и с каждым днем мне все жальче было тратить время и деньги на ежедневное невеселое веселье. Хотелось вернуться к осмысленному существованию, не затуманенному парами алкоголя, к музыке и книгам, а, главное, к внутренней свободе. Я так привык к ней, живя дома, что воспринимал ее, как само собой разумеещуеся, как воздух, например. И, лишивись ее, навешав на себя беспечно кучу дружеских обязательств, перестав принадлежать себе, я начинал чувствовать удушье. Поэтому внезапную резкую боль в животе воспринял, как благодеяние судьбы и знак свыше. Правильный диагноз я предположил сразу, и заранее радовался возможности отдохнуть и отдышаться на больничной койке от непрерывной чехарды последнего месяца.
В больницу меня привезли на том же Уазике – универсальный транспорт на севере в те годы. С трудом вывалившись на каталку, раздетый заботливыми женскими руками, я отдыхал и готовился к операции. Выбритый пах кололся и отвлекал от боли, напоминая о смущении сестры, неловко и старательно брившей мне живот и лобок.
Появился хирург. Молодой парень, явно моложе тридцати. Рот у него не закрывался, и от его трепа мне ощутимо полегчало. Мы нашли нескольких общих знакомых, и наши отношения сразу стали приятельскими. Врач объяснил, что операция будет под местным наркозом – кто бы мог подумать? Я получаю все положенные мне уколы и с ужасом слушаю, как доктор вскрывает мне брюшину. Организм, основательно проспиртованный, не отнесся к обезболивающим уколам с должным уважением. Но орать как-то несолидно, к тому же – общие знакомые… Вдруг расскажет, как я кричу на операционном столе, как девчонка! Я терплю. Боль доходит до непереносимой высоты, и вдруг уменьшается. Видимо, начал действовать наркоз. Я облегченно расслабляюсь, плавая в собственном поту. Сестры промокают лбы нам с врачом. Он громко комментирует свое мастерство и аккуратность маленького разреза. Мы расстаемся, довольные друг другом. Меня перекантовывают на каталку и увозят в палату. Выдержав несколько часов, я испытываю сильное желание помочиться. Как назло, медсестры, как на подбор, молоды и симпатичны, и требовать утку мне даже в голову не приходит. По совету соседей по палате я перевязываюсь плотно большой наволочкой, вытряхнув из нее подушку. Вдоль стеночки, как отравленный дихлофосом таракан, доползаю до туалета, и, облегченный, возвращаюсь обратно победителем. Встретившая меня в коридоре медсестра недовольна моим молодечеством, но подставляет мягкое плечо и доводит до кровати. Я блаженно засыпаю, а, проснувшись наутро, чувствую себя гораздо лучше и начинаю требовать выписки.
Обдумав на досуге свою жизнь в Коми АССР, я решаю кардинально изменить свое поведение, прекратить пить и найти, наконец, городскую библиотеку, где, кстати, работает одна из моих близких знакомых. Но всем известно, куда ведет дорога неисполненных благих намерений. Через три дня я попадаю на ту же самую койку, с разошедшимся швом. Он не выдержал раунда вольной борьбы с коллегами в общежитии – водка делает меня чрезвычайно беспечным. В этот раз хирург не улыбается и не шутит. Я понимаю, почему - я испортил ему красивую работу. Он зашивает меня больно и наспех – ничего, без наркоза быстрей заживает! В общежитие я возвращаюсь в задумчивости, и на этот раз действительно завязываю с выпивкой.  Второй звонок, все-таки. Чтобы успокоить друзей и не укорять их своей трезвостью, придумываю себе язву желудка, и меня не теребят, сочувствуя: - Надо же, как не повезло человеку!.. Появившееся время я использую для чтения и подготовки к поступлению в МИИГАИК – несмотря на направление и красный диплом техникума, мне необходимо все-таки сдать один экзамен, - мою любимую математику.
В Коми наступило короткое лето, и наблюдаемая в нивелире в перевернутом виде реечница в коротеньком сарафане ощутимо мешает брать отсчеты по рейке. Поменяв понемногу круг общения, я обнаруживаю вокруг много умных интеллигентных людей, множество нечитанных книг и невиданных еще окрестностей. На выходные мы ездим на природу, в основном – на моторках, и красота Севера потихоньку очаровывает меня.
Много воды утекло с тех пор в Печоре-реке. Вместо института я пошел в армию, потом уехал работать в Питер, потом … много чего еще было потом. Но всегда с благодарностью вспоминаю то солнечное утро – полупустая больница, растерянные друзья, и дикая боль, спасающая меня от скольжения в пропасть. И Первомай, с истовой старательностью отмечаемый всем советским народом.
Tags: байки у костра, вспомнилось, непридуманное
Subscribe

Posts from This Journal “вспомнилось” Tag

  • Татьянин день

    Много лет, с самого детства, она засыпала в одной позе. На правом боку, рука из‑под подушки протянута в сторону, будто зовет или ищет кого‑то.…

  • ПОСВЯЩАЕТСЯ СУДЬЕ ЕКАТЕРИНЕ ШОПОНЯК

    Письмо к маме Ты сидишь на нарах посреди Москвы. Голова кружится от слепой тоски. На окне - намордник, воля - за стеной, Ниточка…

  • ЗАВЕТНАЯ БУТЫЛКА

    Друг lolka_gr поделилась пережитым ужасом от почти что остановки без бензина. А я вспомнил, как поучаствовал недавно в подобной…

promo gennadydobr november 11, 2014 00:32 33
Buy for 30 tokens
Проявилась необходимость поделиться с друзьями грибными полянами. 1. http://rutracker.org/forum/index.php?c=33 Бывший торрентс ру. Очень много и хорошо разбито на подкатегории. Требует регистрации. 2. http://baratro.ru/subcat.php?id=260 Поисковик по русским торрентам. Без регистрации. Все книги…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 21 comments

Posts from This Journal “вспомнилось” Tag

  • Татьянин день

    Много лет, с самого детства, она засыпала в одной позе. На правом боку, рука из‑под подушки протянута в сторону, будто зовет или ищет кого‑то.…

  • ПОСВЯЩАЕТСЯ СУДЬЕ ЕКАТЕРИНЕ ШОПОНЯК

    Письмо к маме Ты сидишь на нарах посреди Москвы. Голова кружится от слепой тоски. На окне - намордник, воля - за стеной, Ниточка…

  • ЗАВЕТНАЯ БУТЫЛКА

    Друг lolka_gr поделилась пережитым ужасом от почти что остановки без бензина. А я вспомнил, как поучаствовал недавно в подобной…