gennadydobr (gennadydobr) wrote,
gennadydobr
gennadydobr

ПОМОЩЬ КИРЛИАН


Володя подошел и позвал нас к машине. Грузовик стоял посреди моста, развернувшись капотом к городу, с откинутым задним бортом. Возле шлагбаума у вьезда на мост рычал и вонял бензиновый генератор, с протянутым к машине электрическими кабелями. У машины, как воробьи на проводах, сидели на поребрике Миша с Лешей и институтские гении-теоретики. Вид у них у всех был красноречиво унылый. Эксперимент явно не удался.
Фердинанд подбежал к нам, открыл рот, собираясь рассказать что-то, но остановился на середине вздоха, махнул в досаде рукой и отошел, понурясь. Оберон выхватил взглядом кого-то в кремовом плаще и отутюженных брюках (а этот откуда здесь взялся?), и пожал ему крепко руку. Кристобаль Хозевич не баловал нас, простых смертных, частыми появлениями,  и я невольно подтянулся – назревало что-то очень серьезное. Тихий разговор (латынь? Нет, скорей староанглийский) явно не предназначался для посторонних ушей. Несколько реплик, и он уже уходит, не прощаясь, конечно. Отойдя на пару шагов, оборачивается ко мне и произносит, подняв назидательно палец – Обсервешен!, и тут же истаивает в воздухе, не утруждая себя более пешей прогулкой. Я смотрю вопросительно на Оберона, но он только пожимает плечами.
- Я сам его часто не понимаю. Мы же из разных иерархий. Когда-то мы довольно сильно враждовали, но это давно в прошлом. Теплоты же в наших отношениях нет и быть не может.
- Что именно он сказал, если не секрет, ваше величество? Нам важен любой намек!
Нас окружили все, бывшие на мосту. Оберон откашлялся, явно смущенный.
- Хунта сказал, что эта проблема решаема, но лекарство может оказаться хуже болезни. Но это нас все равно не остановит.
- Неужели термояд?.. Физики замерли, переваривая реплику. Оберон раздраженно покачал головой – Да нет же! Хунта сказал, что ответ у нас перед носом, нам необходимо только увидеть и осознать его.
Группа разбилась на несколько спорящих пар. Будто получив подпитку батареек, все стремились выплеснуть свои догадки и предположения. Я поймал за рукав свое альтер эго и попросил рассказать по порядку, что же было сделано. Фердинанд повел нас к машине.
- Смотри, главное здесь – вот эта камера. Она изготовлена из металлической сетки, имеет размеры два на два метра, и может выдвигаться на пять метров в сторону, на рычажной подвеске. Клетка изолирована, и на нее подается электрический ток сверхвысокой частоты.
Мой двойник уверенно нажал две кнопки на панели управления, и пустая камера величественно и плавно по красивой дуге поплыла к четко очерченной границе. Но, по мере приближении клетки, слабо искрящейся голубыми сполохами, граница истаивала, становясь все прозрачней. Камера повисла в воздухе там, где мгновение назад была граница, а сейчас колыхалась прозрачная дымка. Стояла тишина, только генератор трещал вдалеке. Фердинанд переключил рубильник, и камера вернулась в кузов грузовика.
- Мы пробовали несколько раз, но ничего так и не произошло. У нас наготове была еще одна камера, запасная, но она не понадобилась.
Повисла пауза. Все смотрели на короля, будто ожидая от него команды.
- Так, понятно. Значит, приборы молчат, и увидеть снаружи ничего не удается.
Оберон побледнел, и я внезапно понял, что он сейчас скажет.
- Что ж, нам остается повторить ваш трюк, только с наблюдателем внутри, - тихо сказал он.
- Ваше величество! Позвольте нам пойти впереди вас!
Трое друзей стояли в ряд, преклонив колено, и смотрели преданно снизу вверх на короля.
Он отрицательно покачал головой.
- Нет, господа. Это мое право, и я не собираюсь обсуждать его. Готовьтесь, - обратился он к ученым.
Спорить было не о чем. Подготовка не заняла много времени, и высокая фигура, замершая на табурете посреди клетки, поплыла к границе мира. Мембрана заволновалась.  По ней пошли волны, складки, пятна, блики. Ничего подобного не было в прошлый раз, и эта необычность пугала. Камера приблизилась вплотную, и граница вдруг исчезла. Вместе с хаосом. Возникли на том берегу из ниоткуда факелы, брусчатка, домики вдоль улицы, высокие холмы, густой лес. Вздох восхищения прошел по губам. Но я кинулся к Фердинанду, и схватил его за плечо.
- Возвращай камеру, немедленно!
Фердинанд оцепенел. Я отшвырнул его и переключил приметный рубильник. Грузовик дернулся, как рыбешка на крючке. Взвыли электромоторы. Запахло горячей изоляцией.
Я с ужасом смотрел в камеру. То, что было Обероном, ворочалось, переливалось из конца в конец камеры, волновалось, как чернильная клякса. Я бросился к камере схватился за ее угол. Меня прошил от рук до пяток удар электричества, но я оставался в сознании. Все сверкало и искрилось, и в ушах нарастал странный гул, но я не разжимал рук и тянул изо всех сил, врезаясь каблуками в асфальт. Клетка вздрогнула, закачалась и медленно поползла обратно. Грузовик поплыл у меня наискосок перед глазами, и теплый асфальт услужливо лег мне под щеку. Мне показалось, что я лечу, все выше и дальше, и зеленый шум леса баюкает меня на своих волнах.

Озабоченное лицо Оберона плавало надо мной на фоне неба. Что-то его беспокоило. Его губы шевелились, но мне не хотелось отвлекаться от такого приятного шума в голове. Над млоей головой нависал бок кирлиановского аппарата. Прямо в центре его располагался здоровенный циферблат, сине-красный, с одной стрелкой посредине. Эта шкала показалась мне очень важной. Я поднял дрожащую руку, ткнул пальцем и спросил: - Что это?
Меня не удивило, что никто, как оказалось, не знал смысла этого циферблата. Ящик с сопроводительной документацией и инструкциями, как водится, потеряли при доставке, а, может, и особисты зажали. Принципы работы все и так знали, а вникать в технические тонкости никому не хотелось. Национальная черта – начинать читать инструкцию только тогда, когда что-то сломали. Так и осталось непонятным назначение этого прибора, выведенного зачем-то в самый центр аппарата, прямо над панелью управления. Между собой радиологи его назвали кислотомер, по аналогии с кислотно-щелочной характеристикой жидкостей. Предполагалось, что он измеряет некую скрытую характеристику среды в камере, правда, никто не знал, какую. На вносимые в камеру предметы прибор реагировал неоднозначно, стрелка отклонялась на несколько миллиметров то в одну, то в другую сторону. На неодушевленные предметы она вообще не реагировала. В процессе объяснений мне полегчало, и, встав на нетвердые ноги, я уткнулся носом в круглое стекло. Двусторонняя шкала с нулем в центре, слева – синяя половина, справа – красная. Неподвижная стрелка в центре. Но я-то помнил, как она, дрожа, упиралась в левый край шкалы, когда в камере колбасило Оберона.
Я попросил Оберона в сторону, для приватной беседы. Мне необходимо было проверить одну сумасшедшую идею.
- Скажите, ваше величество, а что вы чувствовали в тот момент, когда… ну, в общем, что вы там почувствовали?
- Честно? Омерзение! Сильнейшее отвращение к себе, к своим грехам и недостаткам. Мне представились вдруг и одновременно все мои неблаговидные поступки, мысли, страсти. Похоти, измены, даже трусость в бою – все встало передо мной, обвиняя меня, и мне казалось правильным и даже необходимым уплатить немедленно полностью и окончательно по этим счетам.
Ответ был откровенным, но не прояснял ничего. Как отвращение к себе могло изменять природу хаоса?
Кристобаль вернулся, да не один, а с Кивриным. Не обращая на нас внимания, они открыли кожух аппарата и углубились в его исследование, обмениваясь репликами на всех языках сразу. Насколько я сумел понять их диалог, интересовали их какие-то высшие гармоники прибора в семимерном магическом пространстве – проблема, которую я не мог себе даже предсттавить, а не то, что понять. Федор Симеонович удобно устроился внутри, на катушке Тесла, а Кристобаль Хозевич – прямо в воздухе, напротив него, на воображаемом стуле. Он выглядел совершенно сюрреалистически, в воздухе, над рекой, на фоне бесцветного хаоса, но его прямая спина и гордая посадка головы объявляли, казалось, всему миру его непоколебимую волю. Любуясь им, я обдумывал сумасшедшую идею, залетевшую отчего-то в мою не самую умную голову. Если нарушение душевного равновесия Оберона способствовало исчезновению, пусть и временному, субстанции хаоса, то, значит, в основе появления хаоса тоже лежит некая нравственная причина. А как, и главное, чем можно произвести нравственное воздействие? Еще не додумав мысль до конца, я решил действовать. Отозвав в сторонку придворных, я попросил их срочно бежать к местному батюшке.
Tags: Оберон, мое, сон разума
Subscribe

Posts from This Journal “Оберон” Tag

  • ЛЕКАРСТВО

    Батюшка был из политкаторжан, сидел на Соловках еще при Сталине, и был в городке личностью совершенно легендарной. Но, самое главное, - у…

  • ЗЕЛЕНЫЙ ШУМ

    Всяческие проблемы начали решаться с подозрительной легкостью. Телефоны вспоминались, друзья отзывались, бумаги печатались и подписывались.…

  • ШУМ

    (продолжение Салочек ) Шум в жилах неотвратимо слабел, и мое отчаянное желание сохранить, вернуть его не помогали. То, что только что…

promo gennadydobr november 11, 2014 00:32 33
Buy for 30 tokens
Проявилась необходимость поделиться с друзьями грибными полянами. 1. http://rutracker.org/forum/index.php?c=33 Бывший торрентс ру. Очень много и хорошо разбито на подкатегории. Требует регистрации. 2. http://baratro.ru/subcat.php?id=260 Поисковик по русским торрентам. Без регистрации. Все книги…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments